Сосватала баба Груня своего постояльца

Сосватала баба Груня своего постояльца

Возле дома Аграфены Игнатьевны Дятловой, моей квартирной хозяйки, останавливается подвода. Лошадь, подняв голову и навострив уши, смотрит на крылечную дверь и ждет, когда она откроется.

На телеге рядами важно восседают, как самодовольные толстяки в новых серых костюмах, алюминиевые бидоны с молоком.

Прислонясь к одному из них, дремлет возчик.

Не сразу ощутив, что телега не двигается, он садится прямо, начинает подергивать вожжами и укоризненно говорит:

— Да что ты в самом деле… Накося — опять сюда завернула. Совести у тебя нет ни на копейку. Н-но! Не жди, не выгорит… Ничего тебе сегодня не будет! Ушла она, видно, куда-то. Н-но! Знай свое дело, шагай, куда положено, не задерживайся.

Старик подергивает вожжами, лошадь мнется, делая вид, что сейчас тронется, но с места не двигается.

Через недолгое время скрипит дверь, и на крыльце появляется хозяйка. Лошадь обрадованно встряхивается и резво делает несколько шагов в ее сторону.

С ласковым словом Аграфена, хозяйка избы, протягивает лошади кусок, гладит голову, треплет гриву.

— Привадила ты ее — спасу нет, — ворчит старый возчик.— Проехать мимо твоей избы нельзя, приходится кривулю давать, когда стоять тут неохота. Н-но, попрошайка, трогай!

Подвода удаляется. Игнатьевна присаживается на лавочку у палисадника и, легонько вздыхая, заявляет:

— Старая любовь!

— Это возчик-то? — не подумав уточняю я.

— Да и не возчик совсем, а лошадь! — энергично возражает хозяйка. — Да и не одна лошадь, а лошади. Люблю я лошадок-то! Через мужа мне эта любовь к лошадям привилась. Здесь ведь ферма породных лошадей была, и он тут конюхом и наездником работал. Коневода Дятлова вся здешняя округа хорошо знала.

И вот теперь как увижу лошадь, так и заволнуюсь вся.

Аграфена Игнатьевна живет с внучкой, которую с ноткой почтительной важности зовет полным именем — Лариса. Девочка второй уже год посещает колхозный детский садик. Родители ее, по словам Игнатьевны, вечерники, оба работают в городе.

— Вот, — пугаю я хозяйку, — ваши вечерники отвечерничают и заберут вашу любимую Ларису к себе.

— Не отдам! — упорствует сердобольная бабушка.

— Не могу я одна… Одиноко мне. Да и не для кого будет стараться, если ее здесь не будет. А молодые родители, если им тошно станет, могут завести себе еще…

Лето уходит. Выпадают дожди. На сельской улице светлеет ожерелье из круглых и продолговатых луж. По вечерам ощутительно холодает, все сельчане ходят в резиновых и кирзовых сапогах, одна только бойкая, легкая Игнатьевна носится босиком.

Когда я замечаю, что ноги-то, мол, зябнут, наверное, она протяжно и беззаботно отвечает:

— А я привы-ы-ычная… Маненькой я и по снегу в этих «маминых» сапожках частенько бегала, так что босой хождение у меня в обычае и простуды я не боюсь.

— Вы бы хоть Ларису-то обули, — советую я.

— Пусть и она закаляется… Что, простудится? Но вы чего не подумайте, обувка у нее есть, ей родители по весне еще прислали. И обо мне дочка позаботилась, подарила мне со своей ноги почти новые, а поэтому они у меня выходные. Правда, раньше я обувкой-то была богаче, но меня, признаться, разула одна новоявленная подружка, с ног, можно сказать, сняла почти совсем новые сапоги… Как это, говорите, она посмела? А так вот, очень просто даже и посмела. Почему, спрашиваете, новоявленная? А потому, что была она в жизни моей совсем внезапная. Этому, как вы говорите, совершенно непонятному делу имеется у меня такое объяснение. Но оно требует, правда, небольшого отхода в историю и терпения слушать.

В одну осень за переборкой, где вы теперь квартируете, помещался у меня городской шофер, присланный с машиной к нам на уборочную. Лет двадцати пяти вроде бы парень, давно в армии уже отслужил, но по характеру своему мешок мешком, пентюх пентюхом. Придет с работы, возьмет книжку и на первой же странице носом начнет клевать, а потом спать завалится спозаранку, когда еще все село на ногах.

Утром подымется чуть свет, закурит, закашляется и разбудит меня и Ларису дымом и кашлем. Вертишься- вертишься с боку на бок разбуженная-то, да так и вскочишь в сердцах раньше положенного…

«Федя, — говорю, — чего это ты живешь по-стариковски? У нас ведь клуб есть, три раза в неделю кино крутя i да еще разные постановки самодеятельность показывают, а девушки наши ладные, прочные, хозяйственные, с ними в жизни не пропадешь. Ты бы хоть с одной, которая на твой вкус любее, познакомился, да и проводил бы время по-молодому да по-хорошему».

Стал он уходить по вечерам, но что с того толку-то. Парень стеснительный, неразговорчивый, несмелый, постоит около клуба, поглазеет на девушек издалека, да с тем и плетется, глядишь, за переборку.

Ничего, конечно, в этом особенного нет, не он один такой. Пусть бы так и жил себе парень, но ведь меня, как здесь говорят, во все сует, язык-то в дело и не в дело мелет, а потому я и тут не удержалась, и ляпнула:

«Ты, я вижу, Федор, так и не найдешь по себе девушку, толку у тебя, видно, нет даже познакомиться. Придется, видно, мне заняться и познакомить тебя. Рука у меня легкая, так что ты не робей и не бойся!»

Такая вот статья на меня нашла, наболтала я больше в шутку, чем всерьез, да и забыла это, а он не забыл. Идет как-то с работы, а я дрова колю, на зиму готовлю. Молча взял у меня колун из рук да как начал вжваривать, так мне даже страшно стало около его находиться. Я отошла, а он говорит:

«Вы совсем уходите, чтобы не зашибло вас тут».

Переколол ой мне дрова, выложил поленницей, возвращает колун опять же молча и стоит столбом, не двигается, вроде бы сказать что-то хочет, но не смеет, так молчком и топчется у меня на кухоньке.

«Полагалось бы тебе за колку дров четвертушку поставить, но у меня на это припасенных денег нет, а поэтому считай, что за большое спасибо работал».

Сказала я так и отошла к печке, где у меня доспевал самоварчик, а он все стоит, не уходит. От неловкого молчания я даже занервничала и нахмурилась.

«Сейчас вот самовар будет готов, — сухо говорю ему, — выпей чаю с устатку-то, больше нечем мне тебя отблагодарить».

Федор помялся-помялся и, глядя в сторону, глухо забормотал:

«Мне ничего… этого не надо… Невелико больно дело-то… И ничего мне от вас не надо… Только вот вы… говорили…»

«Что я говорила? Я столь всего мелю…»

«Нет, вы… обещали мне…»

«Чего это я обещала?»

«А познакомить-то…»

«А сам ты, стало быть, швах? Не смеешь… иль робеешь?»

«Да все как-то неловко мне… Краснею… и язык не ворочается».

«Ладно, говорю, я подумаю. Поди спи, не мозоль мне глаза».

Вон в том доме, что с пятью окнами по лицу, засиделась девушка на возрасте из хорошей семьи. Постарше его года на два, на три была, дояркой видной считалась, и все ее уважительно звали Людой. Вот с ней я своего постояльца и познакомила.

Люда пригляделась, поизучила, прикинула и сообразила, что из этого увальня не в долгом времени вполне можно хорошего мужика образовать.

Живо примерилась, завелась и так взяла его за душу, что он от любви стал сам не свой. Родители ее, люди с достатком, хорошую свадьбу затеяли для почину: следом за Людой у них еще три доспевали.

Мать жениха приехала и остановилась у меня. Такая же оказалась вдова, как и я. Мы с ней по своему вдовьему положению мололи-мололи да так друг дружке пришлись по душе, что и сказать невозможно. Невестой она осталась очень довольна и сто раз спасибо мне за нее сказала.

Приехала она в сухое время, а пока свадебничала здесь, столь пролилось дождя, что все дороги и тропинки раскиселило.

При отправке ее домой я по своей всегдашней душевности растрогалась сердцем, расчувствовалась и разжалобила самое себя.

«Туфли свои, — говорю, — побереги, заверни в газетку, а обуйся в мои сапоги. Солнышко-то хоть еще и светит, но земля-то холодная, простудишься и сляжешь, а у тебя, как ты сама говоришь, еще Колька в малолетках, его еще подымать надобно… Так что береги себя! С сапогами же развяжемся так: я скоро в городе буду у своих и забегу к тебе, захвачу их обратно…»

Она не обувается, все что-то обдумывает и противится, а я настаиваю, не зная удержу себе. Так и настояла!

На тех днях остановил меня на улице председатель и обращается ко мне с выговором, называя по фамилии:

«Ты что же это, Дятлова, свой родной колхоз подрываешь? А?»

«Чем же это, спрашиваю, я подрываю?»

«А тем, говорит, что лишаешь нас хорошей доярки! Иди вот теперь на ферму и работай за нее!»

«Что ж, — отвечаю, — приду и отработаю за милую душу. Эка чем напугал! Я всю свою жизнь никогда и никакой работы не страшилась и теперь не боюсь, хоть и чую убыль в своих силах».

Пошла я на другой день в контору за направлением, а он увидел меня, усмехнулся и говорит:

«Дело, Игнатьевна, уладилось, молодая в доярки нашлась. Пусть она и работает, а тебе честь и хвала за то, что не заробела на ферму идти в своем преклонном возрасте!»

Недели через три случилась я в городе и нагляделась на житье-бытье своей новой знакомки. Работает она уборщицей, ни огородика у нее, ни сарайчика с козой и курами, не говоря уже о корове. Все покупное. Люда с первых же дней жить у нее не стала, увела мужа на частную, с тем чтобы вернее получить свою.

Я тоже поглядела-поглядела, да и думаю: тут, видать, не загостишься, надо взять сапоги, да и поворачивать обратно.

Только я напомнила о них, как она склонилась, закрыла лицо руками и всхлипнула.

Я поняла ее так, что у нее не находится оправданья, и донимать ее своими сапогами не стала. Вышла от нее тихонько, потом повстречала Люду, рассказала ей все, а та говорит:

«Простись, тетя Груня, со своими сапогами: они Кольке в самый раз пришлись, он в них с утра до вечера не снимаючи бегает, скоро доконает. Но вы, тетя Груня, не расстраивайтесь, мы с мужем, как только мало-мало оперимся, сами за них рассчитаемся, так что за нами не пропадет».

«Не надо, — отвечаю ей, — спасибо, не беспокойтесь, не вас я обувала, не вам со мной и рассчитываться.

А Колька пусть носит на здоровье и пусть выйдет в моих сапогах в дельные люди!»

Нет, вы не поправляйте меня, я вправду сказала, что она сапоги с меня сняла. Только снимала она не руками, а душой! Вот как надо понимать! Душевная женщина, трудовая. И я ведь не ошиблась в ней.

Она такой впоследствии и оказалась. Года через полтора получаю я небольшую посылочку, вскрываю и вижу коробку макарон, банку консервов, пачку чаю, два лимона, кулек с конфетами, а в них записочка сунута с извинением, пожеланием добра и здоровья.

Читаю ее, а слезы какие-то светлые- светлые на записку так и льются, так и льются… Стало быть, она, думаю, при своей вдовьей нужде душу свою не зачерствила и совесть свою не погасила.

Так вот и всплакнула, радуясь за нее. Бывают же такие минуты, когда слезы радости за душевность своих близких удержать нельзя.

Источник

Сосватала баба Груня своего постояльца
Наказал невесту за то, что не дождалась
Adblock
detector